Доченька божья

 Доченька божья После завтрака в столовой детского дома Лена отошла к окну. У ворот, сквозь штакетник, она увидела Айну – рыжеватую худую собаку. Девочка встрепенулась, улыбка шевельнула её губы, с печального лица вспорхнули пушистые мотыльки - ресницы и под ними радостными всплесками заиграли огромные недетские глаза.

Лена поняла, что Айна ждет её. Она помахала рукой своей новой подружке и прошептала: – Голодненькая моя, бездомнушка, я сейчас. Лена обернулась, столовая была уже почти без детей. Она заглянула на кухню, обратилась к повару: – Дядя Ваня, можно мне кусаные кусочки для собачки взять? 174 – Бери, доченька, бери. Лена вздрогнула, с затаённой радостью и недоверием, заикаясь, спросила: – А т-ты што, м-мой папа? – Да вы все для меня в этом доме и доченьки, и сыночки, – улыбнулся растерянно повар. Лена чувствовала, как мечется-стучится нечаянно вспугнутое сердце и выталкивает через глаза что-то горькое и безнадежное. Первый раз в своей безотцовской жизни мужчина назвал её «доченькой», но робкая надежда, чуть вспыхнув, тут же угасла. Повар, пожилой тёмнолицый человек, догадался о своей оплошности: за несколько секунд глаза ребёнка, возбуждённые многодневными страданиями, как будто озарились огнём и тут же обуглились. Он положил свою мягкую руку на плечо девочки, участливо ещё раз улыбнулся, вздохнул озабочённо и помог Лене в полиэтиленовый пакет набрать недоедков. Повар знал, что девочку-первоклашку привезли к ним две недели назад, после смерти матери. Лена надела зимнее пальто и вязаную шапочку, закинула за плечи учебную сумку и выскочила к Айне. Собака закружила хвостом, взвизгивая, вскочила на задние лапы и языком обласкала лицо своей подруги. Накормив и причесав Айну, Лена обняла её, прошептала: – Ну а теперь в школу пойдём, только ты будешь в ограде играть, а я – учительницу слушаться. На третьем уроке Лена загрустила, закрыла глаза и... увидела комнату в своем доме и маму, и кота Пахома, и себя. Пахом спит на диване, Лена рисует цветочки, а мама гладит бельё. – Скоро огород вспашем, грядки устроим, – говорит мама, – цветы красивые вырастим. – А я мак посею, – говорит Лена, – и цветочки, как радуга, и жевать вкусно. – И мак посе… Лена открыла глаза, рядом стояла учительница и гладила её голову. 175 – А где мама, я сейчас её видела? – удивленно-испуганно спросила девочка, ещё не очнувшись от сна-наваждения. Дети в классе затаённым, сочувственным дыханием удерживали тишину: все знали, что Лена недавно осиротела, почти половина одноклассников тоже были питомцами детского дома. – Успокойся, деточка, успокойся, – мягко пробуждала, уговаривала и ласкала учительница ребёнка. После уроков Лена скормила Айне хлебные остатки и пошла по улице в другую от детского дома сторону. Синеглазый апрельский полдень высоко взлетел к солнцу и дождём его теплых лучей щедро поливал землю и всё живое на ней. В тополях у дороги птицы, как на деревенской русской гулянке, напившись хмельных соков весны, пели и ссорились, любили и дрались, летали и падали... И люди по улице весны шли из зимы в лето: оттаивали, теплели глаза и всё другое, что морозилось долгую зиму. Словно подснежники, пробивали зимнюю суровость лиц, улыбки. Праздник весеннего пробуждения не мог пока вовлечь в свой радостный хоровод только одного маленького человека – девочку Лену. В своем сереньком зимнем пальтишке в тюремную клетку она шла по улице весны, но её беззащитная душа, оставленная на земле в одиночестве, невидимой исхудалой искоркой пряталась в углу холодной камеры по имени Сиротство. И ни тепло сочувственных человеческих излучений, ни щедрый солнечный дождь, как бы они ни утруждались, не могли пока отогреть, воспламенить эту почти умершую душу, тот снежный день, когда от неё навсегда зима-судьба украла маму. В муравейной семье детского дома Лена воспринимала себя утерянной, лишней, мешающей этой живой организованной машине-толпе шумно метаться очередью к туалету, к умывальнику, в столовую. Девочка не узнавала в себе себя, ту, деревенскую, домашнюю: толпа откидывала её все куда-то к стенке, к обочине, загоняла в потаенные углы. И только 176 здесь, в запыленном, скрытом месте, Лена, смежив ресницы, крадучись, вслушиваясь и вглядываясь в своё прошлое, в полусне, зачарованно возвращалась к прежней деревенской жизни: играла с котом Пахомом, озорничала с подружкой Людой, угощалась блинами со сметаной у бабы Анны, слушала редкие, но понятные звуки родной улицы, вдыхала запахи огородной всячности. А самое главное – она чувствовала рядом с собой дыхание мамы, несказанную ласку её погляда, убаюкивающее, отепляющее касание её руки-подушки. Вот и сейчас Лена шла по чужой улице, чужого, тоже муравьиного, не любопытного к ней города. Глаза равнодушным полуприглядом вели её по улице да изредка ласкались с глазами Айны, которая не бросала свою подругу. Как-то неожиданно девочка повернула голову и ей вдруг открылся вещий знак малой родины: среди многоэтажных домов она высмотрела усохший, сутуленький, но такой знакомый деревенский домик. Как много поживший, морщинистый дедушка, которого уже звала к себе земля, втягивая в вечные покои, он был почти неприметен среди молодых каменных богатырей, но глаза его – окна с голубой омутью, с отблесками весеннего солнца были такие свойские, теплые, домашние, добрые... – Ой, наш домик! – в порыве бесконтрольного воображения вырвалось у ребёнка. Она подскочила к воротам, но ещё в беге о что-то ожглась в своей неосторожности и не распахнула, а робко приоткрыла калитку. В ограде она увидела мальчика, который на велосипеде крутил карусели. – Чё надо? – строго спросил мальчик. – А-а эт-то ваш д-дом? – слегка заикаясь, ответила Лена. – А чей же ещё, не твой же, – чуть мягче заговорил мальчик. – Ты чо, заблудилась, што ли? – Да я так, – угасло прошептала Лена. Она уже потянула калитку на себя, но вышла на крыльцо старушка. 177 – Чья будешь-то, девица? – удержала она девочку вопросом. – Я в детском доме живу. – А-а, вон дело какое, сиротинка, значит. Бабушка проворно скатилась с крылечка, подошла к Лене, протянула руку, пригласила: – Пойдем, деточка, в дом, я к обеду пирожков нарумянила. Вот только имечко свое назови. – Лена Морозова я, по отчеству Васильевна, а родилась в Воскресенке. – Ай да дивчина-молодчина, проходи, проходи, Божья гостюшка. Мишенька, и ты на обед торопись, – обернулась бабушка к мальчику. За Леной в ограду вбежала и Айна. – Дак ты, гостюшка, не одна, с подружкой? – удивилась бабушка. – Домашняя али бродячая? – Её ребятишки гоняли-мучили, а я её жалею, кормлю. – Сирота к сироте, вот и полегче, вроде, как и родственники, да... Подкладывая Лене на тарелку пирожки, бабушка поясняла: – Вот эти пирожки с осердием для сытости и живучести, и вот другие – с творожком для удовольствия, и чтоб зубки были белые да крепкие. А на верхосыточку – пирожки для услады с клубничкой полевой. Улаженные сноровистыми ладными руками, зарумяненные, томленые ровным жаром русской печки, благословленные молитвенным словом истинной, сердечной русской бабушки пироги были и красивые, и вкусные. После чая с пирогами бабушка усадила Лену на диван, рядышком с собой и, приласкивая по плечу лёгкой рукой, осторожно расспрашивала: – Папка-то, поди, у тебя пьющий? – А я папку и не видела. Баба Анна соседская мне поведала, что мама меня нагуляла. – А-а, вон како дело. Ну, по нонешним-то порядкам это 178 вроде и не большой грех. А уж твоей вины тут и вовсе нету. Ты – есть дар Божий, – перекрестила девочку бабушка. – А мне и баба Анна говорила, что я Боженькина дочка. – Вот, вот, так оно и есть. Ну а с мамой-то кака история? – А маму на гулянке дядя Петя из ревности убил, – утишло прошептала Лена. – Ой, беда-то, беда, куды я, старая, заглянула, ты уж прости меня, грешницу, – причитала бабушка. Минуту-две она помолчала, уточнила: – Когда же злодейство такое случилось? – Недавно, снег еще был, когда маму хоронили. Собеседницы умолкли. Бабушка прижала к себе худенькое, вздрагивающее тельце и тихо шептала молитвы о страдающей душе ребенка. Провожая гостью, бабушка достала из шкафчика светлую тряпицу, уладила на ней горкой пироги, ватрушки, конфеты, завязала наперекрест узелками и сама устроила гостинец в сумку. – Кушай, Леночка, на здоровье, ребят угости. – Спасибо, бабуля, давайте я вам водицы принесу или половички вытрясу. Я к домашней работе приучена и бабе Анне помогала. – Что ты, деточка, помощников у меня к вечеру полная изба собирается. За калиткой Лену радостно встретила Айна, обцеловав ей руки и лицо. Бабушка вышла проводить гостью на улицу. – Ты уж, Леночка, если сильно загорюешь – поплачь, тебе и полегчает, – напутствовала она. – Да и к нам почаще забегай, с Мишей подружитесь. – До свидания, бабуля, я и не чаяла, – девочка смутилась и в порыве благодарности припала к старушке, смачивая лёгкими слезами благодарности её ситцевый передник. – Ступай, Леночка, ступай с Богом. По улице впереди себя Лена увидела медленно двигающиеся автомобили и, немного приблизившись, поняла, что 179 это хоронят какого-то человека. Девочку обнесло и, чтобы не упасть, она присела, ухватилась за Айну. – Маму-то вот так же хоронили, – шепотом на ухо Айне сказала Лена. Чуть успокоившись, она поднялась и пошла следом за печальной процессией. Лена забылась, не отвернула к детскому дому: шла и шла с полузакрытыми глазами, вспоминая свою жизнь в деревне, с мамой. На кладбище она не стала смотреть прощание с покойным, а пошла по дорожке, вглядываясь, читая фамилии на памятниках. Лена искала могилу мамы. Ребенок, она не могла понять, что её мама покоилась на деревенском погосте в двадцати километрах от этого большого городского места усопших. Лена помнила, что рядом с мамой осталось живое сосновое дерево, но здесь было много сосен, много памятников, и девочка суетливо металась от одной оградки к другой, да только фамилии были все незнакомые, чужие. Лишь однажды ускорилось в частоте сердце Лены, когда она прочитала «Моро-зо-ва». Её снова окатило мягкой волной слабости, она уцепилась ручонками за железные прутья ограды, удержалась, постояла с закрытыми глазами, а когда их открыла, то над фамилией увидала портретик незнакомой тёти, имя тоже было чужое. Ещё долго, но уже какой-то поникшей, утихшим шагом ходила Лена по дорожкам скорби, почти без надежды. В одном месте, отступая от оградки как-то боком, девочка вдруг оступилась и сорвалась в незавершённую могильную яму. – Ой! – метнулся из ямы вскрик. Лена упала на спину и учебная сумка с книжками, тетрадками, бабушкиными гостинцами смягчили удар о мёрзлый грунт. В испуге она вскочила и попыталась выбраться из ямы, но острая боль в плече остановила все торопкие движения. Постанывая, девочка сняла сумку, присела на неё. Воздух в яме был холодный, сырой, и Лена видела, как вверх улетает 180 лёгкий туман ее дыхания. Айна бегала вокруг ямы, жалостливо взвизгивала, осыпала тёплый нагретый солнцем песок. Девочка встала ногами на сумку, и глаза её оказались выше верхнего края ямы, но из-за куч песка вокруг она ничего не могла рассмотреть. Боль в плече по-прежнему не давала утруждать левую руку. – По-мо-гите! – вкладывая в голос досаду и боль, позвала Лена. Она долго стояла и прислушивалась, но никто не отвечал на зов о помощи. От мёрзлого песка остуда поднималась по ногам всё выше и выше. Девочка грела руки в песке на краю ямы, нечаянно осыпая его вниз. Потом, догадавшись, она ухватисто, с надеждой стала сгребать песок в яму, улаживая из него горку. Утомившись, Лена достала бабушкины гостинцы: один пирог пожевала сама, другой подала Айне. Чуть отдохнув, ободрившись, она уложила портфель на вершинку песчаной горки и во второй раз устремилась вверх: вместе с портфелем девочка скатилась с горки, ободрав до боли о мёрзлые стенки руки и лицо. Тоской-печалью обнесло её мысли, сжалось сердчишко и тихие, без всхлипов слёзы бессилия омыли её лицо. Лена прилегла на теплый ещё песок, сняла лёгкие туфли и поджала остывшие ноги под пальто. Айна уже не бегала взвизгивая, а сидела у края ямы и выла, исторгая гнетущие высокие ноты. «Это она так плачет, считает, что я умерла, а я живая ещё», – размышляла пленница. Яму заполнил сумрак. Высоко-высоко в небе Лена усмотрела, как невидимая рука одна за другой зажигает лампочкизвёзды. Одна из них как будто манила, мигала, пыталась что-то сказать девочке, но Лена не понимала звёздного языка и сморенная усталостью закрыла глаза. «Меня уж, наверно, ищут, – сокрушалась в мыслях девочка, – думают, что я сбежала, как другие ребята, в свою деревню». Она лихорадочно искала способ выхода из ловушки и ещё одна догадка подняла её на ноги. Лена сняла пальто, свернула 181 его, закрепила на песочном возвышении. Сверху пальто устроила сумку, ботинки и шапочку. Осторожно, с затаенным дыханием она вползла на это сооружение. Остылое тело было непослушным, но Лене удалось почти лечь грудью на верхний уступ ямы. Пальцами здоровой руки она скреблась, цеплялась даже за старые, сухие травинки. Ей оставалось ещё чуть-чуть поднять себя, и она попыталась помочь ушибленной левой рукой. Однако первое же усилие пронзило хрупкое тело такой болью, что девочка вздрогнула, застонала и, обмякнув, снова скатилась на дно. Жутко стало ребёнку. И тогда, вспугнутый болью, отчаянием, последней надеждой взлетел клич к Вселенной: – Ма-ма-а! Ма-моч-ка-а! Ужаленная ли вскриком, а может, поняв бесполезность завываний, Айна резво бросилась в сторону ворот кладбища. Темь. Тишина. Месяц-пастух гнал по небесной долине стадо звёзд на сочные пастбища. Лена лежала в оцепенении, смотрела на загадочное, живое небо и ждала ответа. Но молчала Вселенная и только всё та же, одна взволнованная звёздочка, тревожилась порывами прыгнуть к девочке на помощь, однако и её удерживала какая-то равнодушная к беде недобрая сила. Лена с трудом влезла коченеющим телом в пальто, надела шапочку. Закрыв глаза, полежала, затаившись, подождала и увидела свой дом, маму в белом, снежном платье. – Мама, забери меня из могилки, я с тобой жить хочу. Мама молчала, не улыбалась и как будто не узнавала свою дочку. – Я не Божья, я твоя дочка, ма… Яркий луч света ударил в лицо Лене, и в его озарении растаяла в снежном платье холодная, немая мама и родной дом. В сполохах непостоянного света над ней мерцали, кружились какие-то крылатые тени. Угасающим от охлаждения сознанием Лена не могла понять: то ли это ангелы-хранители прилетели на её зов к богу, то ли это её подруга Айна привела людей. Но душа ребёнка уже лучилась радостью, ощущая, что о ней заботятся и она не одна.

Юрий Иванов

Альманах Сибирская лира №8